Путешествие

В те незапамятные благословенные времена, о которых я писал в посте Про Гринуэя и галереи, когда мы с женой были «молодыми специалистами» и, покинув Питер, тогда еще Ленинград, ходили каждый день на работу в это здание, построенное Ульбергом (Uno Ulberg), довелось нам совершить одно примечательное путешествие.

Произошло это так: наши чудесные сотрудники решили, что нам нужно обязательно съездить куда-нибудь по профсоюзной путевке.
Официально нам еще не полагался отпуск, т.к. проработали мы в проектном институте меньше года, да и ехать никуда особого желания не было. Однако нажим общественности сделал свое дело. Нас убедили, что поездка в Архангельск и на Соловки просто необходима. И я до сих пор благодарен за это судьбе и моим тогдашним товарищам!
Начало июня 1990 года.
Архангельск встретил нас прохладой (почувствовали, даже после совсем не южного Выборга), нестерпимым запахом от реки, к которому, казалось, невозможно привыкнуть, вполне приличным номером в гостинице «Двина» и трансляцией по радио съезда, где провозглашали суверенитет РСФСР.
Для молодой пары нормальный гостиничный номер — уже праздник. Нет соседей, ночных гостей соседей, общей кухни и т.п. Есть белые ночи, обед и ужин в ресторане гостиницы, много необычного и ожидание поездки на Соловки на теплоходе. Почти ничего не зная тогда про Соловецкие острова, их до-советскую и советскую историю, про монастырь и прочее, ожидали, в первую очередь, самого путешествия. Опять же белая ночь, теплоход… А пока длилось ожидание, несколько дней ездили по окрестностям и с удовольствием ходили по городу.
Те товарищи по работе, кто побывал на Соловках годом раньше и уговаривал нас ехать, отправлялись из Архангельска на обычном теплоходе. Нам же выпало путешествие на катамаране. Длиной он был метров примерно сорок и шириной метров десять, с салоном, в котором могло поместиться, наверное, человек двести и со скоростью хода узлов 20-25, судя по тому, что выйдя из Архангельска около полуночи, до Соловков мы дошли к шести или семи часам утра.  Это было совсем новое судно, норвежской постройки, его только что поставили в СССР. Подробно пишу про транспортное средство потому, что оно придало путешествию некоторую дополнительную окраску.
Там был бар с музыкой, коньяком, шампанским и бутербродами с колбасой, и, над рядами сидений — три экрана, каждый из которых показывал своё: на одном Джеки Чан хлестал кого-то пятками по щекам, на другом — что-то про любовь, на третьем — не помню. Загрузившись на борт, публика первым делом и сама загрузилась коньяком и шампанским (не ведая будущего). Пока мы шли до устья Северной Двины, все было просто — судно идет, публика в салоне отдыхает, те, кто вышел на маленькую кормовую палубу, вдыхают неистребимый запах реки (из-за топляка?) и любуются речным пейзажем. А вот на выходе из устья все поменялось. Опустившееся к горизонту солнце высветило встречные суда, небольшая волна намекнула на дальнейшее и вокруг оказалось темно серое, с чуть теплым оттенком море, холодно-серое облачное небо и яркая полоса, в которой облака на горизонте разворачивают бесконечное представление. Написать кистью попробовать можно (удачно или нет, вопрос…), а вот словами — вряд ли. Волна стала не намного больше, но как-то резче. Катамаран прибавил ход, устье Северной Двины оставалось за кормой, берега помалу скрывались из вида. Серое море и небо с блекнущей полосой у горизонта снаружи, акробатический Джеки Чан на экране, громкая музыка из бара и бледнеющая на глазах публика внутри.
В отличие от однокорпусных судов, которые кренятся, встречая волну, катамаран встречает ее, кренясь мало, но ударом встряхивая свое содержимое. Эта тряска и дала свои результаты. Народ стал массово страдать от морской болезни, у некоторых еще и отягощенной коньяком или шампанским или и тем и другим вместе. До Соловков оставалось километров 200 (или немного больше ста морских миль), резво проходя которые, катамаран методично встряхивал свое содержимое, встречая каждую волну. Я собрался выйти покурить на крохотную открытую палубу на корме и наткнулся на лежащую в проходе между креслами женщину и попробовал поднять её. Она противилась попытке помочь: «нет — нет, меня тут меньше качает». У выхода — стеллажи со спасательными средствами, на одном лежит, отвернувшись к переборке, человек и когда судно встряхивает волна, он едет, лежа на боку, от борта. потом обратно. На корме сидит «неукачиваемая» публика и мерзнет: свежо, ход у судна хороший, да и ветер добавляет свежести, которой так не хватает внутри. Видимо дыша этой свежестью я и простудился — к средине следующего дня гулял по маршруту нашей экскурсии, уже чувствуя высокую температуру каждой клеткой организма. Потому. наверное, обратный путь в Архангельск запомнился хуже, просто шли, а как прибыли — вообще стерлось из памяти.
Соловецкие острова показались рано утром. Подходили к ним по совсем спокойной воде, будто маслом политой, волны никакой. Тихо.
Как будто и не было никакой тряски, Джеки Чана, музыки из бара, человека, скользящего по стеллажу, подложив кулак под голову…
Серое небо, серое море и между ними монастырь, крепостные стены золотисто-оранжевые , цвет такой яркий, что первая мысль была — не бывает такого цвета. Потом, подойдя к стене, я разглядел и на ощупь удостоверился, что каменная кладка стен монастыря во многих местах покрыта, как бархатом, рыжим мхом, он-то в свете поднимающегося солнца и делал их почти золотыми.
Этот вид монастыря, будто повисшего среди почти слившихся моря и неба, и был, видимо самым главным, зачем стоило ехать.
Что мы смотрели? Наверное все, что тогда было открыто для осмотра. Башни, галереи крепостной стены. Посмотрели мыс лабиринтов.
Была экскурсия с экскурсоводом (или экскурсоводами), с рассказами о соловецкой крепости, о военных действиях шестнадцатого и девятнадцатого века. О монастырской тюрьме. О последнем запорожском атамане, дожившем до 113 лет, сидевшем здесь в крошечной камере четверть века и отказавшемся покидать монастырь, когда его помиловал Александр I. Говорили что-то о Соловецкой школе юнг. О Соловецком лагере особого назначения и тюрьме особого назначения если что и говорили (не осталось в памяти), то очень немногое. Был лодочный поход по системе каналов. Пару раз на дороге нам встретился один и тот же монах.
Теперь я знаю, что это был иеромонах Герман, ставший наместником вновь открытого в том же 90-м году Спасо-Преображенского монастыря. Других монахов тогда вроде бы не было. Мы, по крайней мере, не видели.
Говорят, существуют некие «места силы». Может и так — мир причудлив. Но без нашей интерпретации никакое место на земле ничего не скажет о себе, ни о своей силе ни о бессилии. В одном и том же месте, на краю обитаемого мира, в 165-ти километрах от полярного круга столько чудесного и столько страшного. Оказавшись на Соловках в 90-м году, я ни о чём таком не думал. Даже в голову не приходило, что можно думать о таких вещах.
Тем более о таких странностях, как Троцкий, подвозящий на своем персональном автомобиле будущего Соловецкого сидельца, о. Павла Флоренского или о том, что сначала соловецкий зэк, а потом генерал-лейтенант НКВД, Нафталий Френкель, вроде бы имел некоторое отношение и к городу Мариуполю, в котором прошло мое детство. Не было мыслей и о том, что здесь провел несколько лет академик Лихачев, внучка которого, теперь известная тележурналистка, училась на одном курсе с нами, но на другом факультете.
Так вышло, что все виденное и слышанное тогда слилось почти что в монолит; острова, сам монастырь, все осталось в памяти просто целым, неразобранным на куски впечатлением, из которого не выдернуть никакого фрагмента. Когда наши студенты ездят теперь на практику в Соловецкий музей-заповедник и, вернувшись, спрашивают, видел ли я то или это, мне трудно ответить. Видел, наверное. Или не видел. Да и не важно. Осталось только ощущение от важной встречи. По возвращении в Архангельск был еще поход в Музей Изобразительных Искусств, впервые увиденные не на репродукциях, а в живую северные иконы. Были в Холмогорах и Малых Корелах. Малые Корелы — тоже особая история. Северный тип дома, поразивший тогда меня, выросшего на юге, был тоже тем, что стоило увидеть.
Фотографии из этого путешествия вроде есть, а вроде бы их и нет — фотографировал я тогда аппаратом Ломо-компакт, на слайдовую пленку «СВЕМА». как перевести все это в цифру, известно — сканировать, но стоимость этого дела и качество — тут много вопросов. И к сожалению я ничего не рисовал и не писал в этой поездке, но впечатления от нее сказывались долго и, наверное не забудутся никогда.
UPD. Читателей, компетентных в вопросах, касающихся описанного, заранее прошу относиться снисходительно к возможным неточностям — этот пост только эмоциональное воспоминание!
А толкнуло к этим воспоминаниям многое из увиденного в замечательном журнале vaga_land, у которого есть  подборка очень трогательных в правдивой наивности работ художника Свена Локко.

Реклама

Метки: ,

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s


%d такие блоггеры, как: